Сэнсэй показывает путь

Как мягко
Ложится снег
На снег
~ Сакамура Симмин (Sakamura Shimmin, 1909–2006)

Гнилое тепло января за час обернулось холодом, дождь – снегом, и теперь Полина – зонт огромный мухомор над головой – шлепала по снежному смузи. Она, писательница и самая молодая из приглашенных профессоров на кафедре русской литературы, так устала от переводов родных слов на английский, что уже не узнавала себя. Так и сегодня в боковом зеркале машины отразилась её мальчишеская стрижка, наполовину бритая голова и торчащие уши в пирсингах. Лицо было Полино, но глаза... Глаза испугали… усталость…предательство… Себя? Своих текстов?

Сверилась с навигатором. Пешком минут десять – от парковки университета, через рельсы всегда пустого трамвая, по переулку низких коттеджей. На окраине индустриального района «Domo» ресторан японской кухни. Не ресторан – и́дзакея – японский трактир сытных крестьянских похлебок. Его хозяин и шеф-повар — известный в городе сэнсэй айкидо Гаку Хомма.

И книгу он написал о сложном вкусе бульона даси, заклиная посетителей не добавлять в него соевый соус. Проверим.

Гаку Хомма не думал о ресторане, когда в конце семидесятых прибыл в Денвер и открыл студию айкидо, первую в Америке. Ученики кинулись к нему отовсюду – без денег, конечно, – и сэнсэю пришлась идея ресторанчика: и учеников подкормить, да и подзаработать. Гаку Хомма готовит сам. Всегда. Даже сейчас, в свои шестьдесят. Готовит строго по рецептам – нет, ритуалам – родной деревеньки Ива́нума в префектуре Ибара́ки.

Хлопья липкие, зонт скис, бутсы хлюпали все смачнее – наливались тяжестью. Вспомнилось, как Гаку рассказал в одном интервью, что в молодости одолевал непролазную осеннюю жижу в самодельных сандалиях. К их подошвам прибивали перекладины, так легче вытаскивать ноги из грязи, а в сухую погоду – тренировать равновесие.**

Полина обогнула припаркованные машины, ступила под арку распахнутых ворот – на криво прибитой дощечке вырезано «Domo» – и оказалась во дворе деревенского домишки, нет, в кадре черно-белого фильма Акиры Куросавы. За частоколом изгороди – сад. Воздух замутнен снегом, но видно, как дрожит мост над льдистым прудом, а низкая сосна подрагивает, лаская шишечку на резном фонаре. Фасад дома-хатки укрыт бамбуковыми циновками, циновки покрывают и крышу, окон во двор нет. Кривая дорожка подвела под соломенный навес входа.

Полина сделала несколько быстрых выдохов, сложила зонт и потянула за ручку – ладную, по руке, корягу – дверца легко отошла. В тамбуре – светильник с экраном из рисовой бумаги, на внутренней двери – чучело карпа и записка: «Открывай осторожно, вдруг кто проходит внутри». Полина тронула рыбу и мягко отвела дверь, словно ее ждут и она не хочет напугать своим резким появлением. Она оказалась первой. Ее увидели: «Одна? Прошу», – и ввели в зал. Нет не в зал, в музей! Да нет, не музей – постоялый двор семи самураев. Таким в японских деревнях лет по триста. И не меняются.

– Кякю́! – Посетитель! – зычно крикнул официант.

– Какю́ канге́й сюрю́! – Посетителю – ура! – раздалось дружное нескольких голосов из кухни, открытой в зал окошками в перегородке.

И стучали ножи.
И скворчали сковороды.
И шипел гриль на дровах.
И пахло русскими щами с говядиной.
И тихая флейта – сякуха́ти – то колокольчики, то шёлк.

Столешница – красный песчаник сквозь блеск черного лака – опирается на толстенный пень сосны. Полина сняла мокрый пуховик – что с ним делать? – и сложила на пол у стены. Откуда-то вынырнула японка, положила на пол круглую бамбуковую плетенку: «Сюда можно». Полина плюхнулась, не рассчитав, на низкий табурет – пенек поменьше, обтянут грубой кожей.

Потом, когда ужасное уже произойдет, Полине расскажут, как Гаку с учениками спасал плиты старых тротуаров, когда в семидесятые город менял их красный камень на бетон. Из плит смастерили столешницы, а из пней с пожарищ в окрестных горах – табуреты. Полина поерзала, устраиваясь на твердом. Огляделась.

Ее густо окружали письмена-иероглифы. Она оказалась внутри текста.

Кто я здесь? Случайный персонаж? Главная героиня? Подвис мой роман, на середине… Ни писать, да и читать не могу. Тексты и свои, и чужие выталкивают. Выпотрошена, как тот карп у входа. Странно, но здесь хорошо.

Над головой светильник – гнездо из коряг, стянутых грубой веревкой, абажур – папье-маше из пожелтевших японских газет, свет продирается сквозь столбцы иероглифов и окрашивается оранжевым. Словно на угольях догорает рукопись.

Моя? Не дописанная?

Огромная лампа в центре зала – оттягивала руку колодцу-журавлю, изрыгает рыжий свет; иероглифы его газет кричат о юных камикадзе второй мировой, о традиции их последней пиалы с глотком сакэ перед вылетом на задание. Коллекция этих маленьких пиал – с облетевшим лепестком хризантемы на донышке – вон там, на узкой полке под потолком. Светильники поменьше шепчут о голоде, лишениях и непролазной грязи послевоенной побежденной нации. И в углу наготове толстенная бамбуковая кисть – ведьмина метла из японской манги.

Макнуть бы её в тушь, провернуть плавно, как меч в айкидо, – и плавный круг иероглифа энсо́* накроет мою столешницу.

Звенят флейты-иероглифы с керамических ваз, бутылок из-под сакэ и пиал на столах. Гудят толстые лютни-иероглифы со стенок котлов, чугунков и сковородок кухни. И ритмично дышат крошечные иероглифы с развернутого свитка в руках статуэтки фигурки фарфорового гакусэ́я-ученика на подоконнике. Звуки текста сливаются, и кажется, еще вот-вот – и поймешь что-то важное о себе.

Но!

Официант принес суп-даси в чугунке с бамбуковой ручкой. Не суп – архитектурный конструкт – на ножках вкусовых и обонятельных рецепторов. Полина и не подозревала, как их много у нее на языке, в глотке и в носу. Из густоты бульона приподнимали головы и прижимались к стенкам плоские рисовые лепешки, прожаренные до хруста на дровяном гриле. Разноцветные кружочки, овалы и змейки корнеплодов, прозрачные полоски мяса, кубики костного мозга, проростки сои и эстрагон рождали ароматный пар.

Жизнь. Здесь и сейчас.

Все тексты, все тексты, все тексты – позабылись и перестали звучать. Полина уже не видела – из-за череды сложносочиненных вкусовых безумств – ни оконца, затянутого треснувшей рисовой бумагой, ни фигурок кукольного театра над дверью в сад, ни фаянсового блюда с синим рыбаком, ни рыбы на его крючке. Она позабыла, что рядом с ней на кованом гвозде висит раздувшаяся книга-блокнот, похожая на огромный отрывной календарь. И то, как полчаса назад не удержалась и стала переворачивать папиросные листки, каллиграфия везде разная. Может с этим блокнотом брел молодой Гаку по монастырям-бонсё, а монахи заполняли ему странички за небольшую плату. И то, как из кухни выглянул сэнсэй Гаку Хомма и цепко взглянул на Полину.

Взглядом своего на свою. Признал сестру-книжницу.

Полина заставила себя зацепить фарфоровую ложечку за край чугунка и достала телефон. Ну как такому чуду пропадать. Отсняла короткое видео и запостила в соцсеть. После еды прошла в сад, потом и в музей. Волшебное чувство, «я здесь своя», охватило Полину, когда Гаку Хомма подошел к ней. Разговорились, и сэнсэй рассказал, как в конце семидесятых ехал с коммуной хиппи в славный город Сан-Франциско, как их фургон сломался как раз посредине пути в Денвере. Так и осел здесь.

***

На следующее утро, в субботу, Гаку Хомма вышел из кухни, где он отскребал клубни – помощники придут и тонко нарежут овощи, прошел по круглым камням сада и отвел раздвижную дверь музея. Поморщился на вывеску «Музей». Дом это! Музеем назвал, чтобы понятней было. Дом, родной дом, дом вдали от родины. Вот сандалия у порога – сам ее смастерил. Потерял прежнюю в раскисшем поле. Петля оборвалась, глупо, палец на ноге поранил, вот шрам виден. Гаку наклонился и потрогал почерневшую подошву сандалии, пальцы уловили слабое тепло: может, помнит меня молодым? Старые вещи – они впитывают и твой пот, и чешуйки твоей кожи, и твои мечты.

И будто услышал:

Я деревянная сандалия, лежу здесь у входа. К моей подошве прибиты две перекладины, сверху петля – кусок веревки из рисовой соломы. Я здесь давно и потеряла счет времени. Я напрягаюсь и погружаюсь в сон, в великолепное солнце. Меня выстругивает молодой Гаку, сидя на островке у сосны – посреди осенней топи рисовых полей. Выстругал и продел в петлю большой палец левой ноги. На правой – оставалась прежняя сандалия. Я поздоровалась. Ведь нам теперь вместе служить, но она не ответила – ее залепила засохшая глина. Гаку поднялся, подхватил на спину рогожу с рисовой мукой и шагнул в яркую жирную грязь. Несколько вязких шагов, и на меня, такую юную, налип ком глины, весом с мешок риса на спине хозяина – месячный паёк для всего даца́на. Закатное солнце сменилось тучей. Дождь набирал, набирал, набирал силу, удесятеряя вес грязи на мне. Дождь шел всю первую осень моей трудной жизни. Как хорошо, как давно это было.

Полчаса до открытия. Гаку позабыл и сандалию, и молодые мечты, плавно ступил на платформу для чайной церемонии и сел на пятки: вдох, задержка, выдох. Волны дыхания поднимались, исходили и вновь накатывали. Сэнсэй не слышал, что у дверей уже бесновалась толпа жаждущих приобщиться к ресторану, не знал, что вирусное видео набрало миллион просмотров; что кто-то постил возмущенные комментарии, а кто-то вызывал полицию.

***

Гаку обычно просыпался в три ночи – время мудрецов и поваров. Ставил на дровяной огонь мясной бульон, потом отцеживал имбирный чай, что настаивался восемь часов. Имбирь зимой целебен, но отдает силу медленно, спешить нельзя. Оставлял загуститься соус из кунжутного масла с красным перцем и переходил в холод зала для занятий, додзё. Снимал обувь, голые ступни привычно пружинили на мягкой обивке пола. Несколько упругих шагов, как по воде, и садился на пятки перед портретом Морихея Уэсиба – основателя айкидо.

Гаку застал Морихея в живых. Два последних года готовил ему похлебки, кипятил воду и купал вечерами в кедровой бочке-бане под сливой. Когда Учитель перепутал день с ночью, то до утра сидел у его изголовья и читал ему тексты из Оoмо́то-Кё. Терпел-терпел-терпел раздражение умирающего. И радовался. Свет шел от легкого тела Учителя. А рядом прислуживала тихая Ки́куно, один взгляд на ее лицо – круглое, как иероглиф энсо – и Учитель переставал раздражаться, а Гаку омывался от усталости бессонных ночей. Учитель умер, и Гаку сбежал в Америку. Ресторан – память о родной деревне, давно проглоченной разросшимся городом.

***

«Су-шеф — это для налоговой, а я — ученик, учи́-де́си великого Гаку Хомма», — думал Джей, входя ранним утром в кухню ресторана. Пусто, гулко. Дух варёной говядины, специй и забродившего имбиря. «Хорошо». Джей вытолкнул диафрагмой воздух. Пленка водяная на лице. Почувствовал, как осушается лицо в сытном тепле кухни. Брёл сегодня долго, нарочно оставил машину в другом районе. Замечательно пусты улицы. Час с четвертью – и глаза теряют фокусировку. За полупрозрачной пленкой не дома – силуэты, и не машины – облачные сгустки.

Джей взял пенал и вынул острый именной нож: «Им меня посвятил в помощники повара сэнсэй Гаку. А вот и первая посетительница. Тоже, видно, шла под снегом. Длиннющая, как бобовый росток. Надо ей подать горячего имбирного настоя».

***

Полина ушла из ресторана счастливая. «Устрою себе каникулы от соцсетей и гаджетов», – и легко села за роман, и выправила провисшую его середину, и понеслась к финалу. Через две недели, гордясь, что выдержала компьютерную ломку, решила сходить в «Domo». Пусто на парковке. Пусто во дворе. На закрытой двери вежливая записка от руки, что ресторан закрыт, что ресторан не умеет менять традиции, что хозяин ресторана просит прощения у тысяч поклонников.

Какие тысячи?

Полина дрожащими руками открыла приложение на телефоне. Обомлела. Её сорокасекундное видео стало вирусным, набрало миллион просмотров. Нашла последнее интервью Гаку местному телевидению. Он сам не свой: лицо смазано, губы едва шевелятся. Полина только теперь увидела сломанную изгородь, разрушенный мостик, изувеченный ствол молодой сливы.

Стыд прожег диафрагму.

Попробовала написать сообщение, но ошалела от боли в висках. Внутри поднималась злобная ярко-зеркальная волна. Полина забыла, как можно вдохнуть, зубы сжались, ребра замкнуло и грудную клетку не расширило, её повалило на скамью у изуродованной ограды. Полина не видела, как выбежал из сада и склонился над ней Джей. Он все эти дни возвращался в разоренное гнездо.

***

В тот день, когда дворик перед рестораном заполнила толпа посетителей и люди дрались за место в очереди, Джей показал Учителю вирусное видео, что вынесло их почти к мишленовским высотам. Они сначала обрадовались, но кухня работала через силу, не все ожидающие попали внутрь. Еды в этот день не хватило. Вечером, когда за последним посетителем закрыли ворота, Гаку и Джей прошли в музей, сняли обувь и поднялись на платформу для чая. Гаку уставился на облачение самурая в нише, так, как он мог – полный уход от реальности. Джей неловко звякнул крышкой чайничка, развел кипятком зеленую пыль редчайшего чая, стал взбивать бамбуковым венчиком. Гаку обернулся на звук струйки, ударившей в пиалу с выпуклым орнаментом-иероглифом. Джей протянул ему напиток.

– Ты, знаешь, а ведь отец не верил в меня, называл отщепенцем, вот эти доспехи родовые хотел уничтожить. Взъярился, когда я устроился на американскую базу тренером по айкидо, там платили хорошо и было весело. Я ведь рос проамериканским подростком, а он запихнул меня в дацан. Отец служил в элитных войсках во вторую мировую, после войны освободился из плена в Индокитае, все потерял, пошел разнорабочим. И пить начал – синдром побежденного.

– Но ваш Учитель – Морихей Уэсиба? – Джей указал подбородком на портрет.

–Учитель? Иногда думаю, что я его так и не узнал. Как в детстве, разве знаешь, кто на самом деле твои родители. Я пришел в нему в дацан, а он смертельно больной старик. День с ночью путал. Чуть что – в крик. Лишь Кикуно могла его успокоить. Хороша была, как гейша, только в дранье – мать у нее тоже болела, так она лекарства подворовывала. Я молчал. Любил. Старик догадался и выставил меня перед ней дураком, ночной горшок на меня опрокинул. Сейчас думаю – случайно. Но тогда я сбежал. Не знаю, что с ней стало.

На другой день толпа выросла вдвое, потом втрое.
Пока прибыла местная конная полиция, толпа успела ворваться в сад, смять тонкие перила мостика, раздавить резные фонарики на дорожке и сорвать с веток бумажных журавликов. Растоптали тридцать трудовых лет сэнсэя и шеф-повара Гаку Хомма.

Сломан труд.

Сломан ритм.

Разрушена семья учеников и посетителей.

Шестидесятилетний Гаку закрыл ресторан, не сумел поступиться качеством. Уехал в Японию и за два года объездил все школы додзё. Кормился уроками айкидо – здесь помнили, что Гаку – последний ученик, учи-деши, Морихея Уэсиба. Наконец осмелился приехать в родной Иванума. Дом Учителя пуст, но додзё жив новыми учениками. Вечером после тренировки Гаку вышел в сад, продрался сквозь заросли бамбука, нашел дряхлые сливовые деревья. Руки помнят, как окапывал саженцы. Гаку всунул палец в глубокую борозду ствола, сколупнул чешуйку, понюхал – корица и ваниль. Так пахнет слива на родине. В зеленоватом свете луны прошла тень тихони Кикуно. Гаку вздрогнул. «Показалось».

– Не бойся, это я, – приблизилось постаревшее любимое лицо, и знакомый голос прошептал:

– Тридцать лет ушло, меня и не узнать.

Но Гаку узнал.
Тело его узнало ее и омылось свежестью, как тогда.

– Вы поедете со мной в Денвер, вы станете моей женой, вы спасете меня?

Долго длилось молчание.
Долго кричала одинокая цикада.
Долго заходил серебряный диск луны.
На востоке появилось первое красное облако.
Сменилось рыжим, потом грязно-серым.

И тогда старая Кикуно сказала молодым голосом:

– Да.

***

Полина очнулась. Взглянула в рыжие глаза Джея.

– Это я. Я выложила видео. Вирусное.

Джей не удивился, кивнул, потёр веснушки на носу. Он хотел признаться, как обрадовался тогда – полмиллиона просмотров за день! Не надо ей так убиваться. Он помнит первые часы триумфа – их маленький ресторанчик потеснил кулинарных небожителей, как он ждал, когда же сэнсэй закончит медитацию. Спешил ему показать ему и видео, и толпу у входа. И Гаку взбодрился поначалу: «Все к нам хотят! И с телевидения звонили». Они тогда врубились в готовку, кухонные запасы дня подошли к концу, они открыли заготовки на завтра и перешли на быстрое приготовление.

– Я помню тебя, мокрая вся, да ещё и о притолоку стукнулась, не успела нагнуться. Потом книгу сняла с гвоздя, листала. Знаешь, не припомню, чтобы этот блокнот трогали посетители. Полина ждала, чтобы Джей добавил, что с «Domo» все будет хорошо. Но он молча поднялся, прошел через сад в кухню и вынес ей чашку имбирного настоя.

– Я в саду прибираюсь. Учитель уехал, ничего не сказал. Пока не скажет: «Не приходи, Джей», я и буду приходить.

По краю чаши шла роспись рыбака с иглой, что чинит свои сети. Полина жадно отхлебнула ароматный напиток.

– Там еще мясной бульон даси и лепешки. Рисовые. Ученики в студию пришли, занимаются. Перекус им сделал. Будешь?

– Ты пока «нет» не сказал. И я тоже... приходить. Буду!

Полина втянула пряный имбирный парок, провела пальцем по теплой глазури на внутреннем ободке пиалы, иероглифы тренькнули облегченно. А с подоконника смотрел на них фарфоровый ученик, все так же держа в руках свой крошечный свиток.

14 января 2025